n+1

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Демократический принцип

 

 

Использование определённых терминов при рассмотрении проблем коммунизма очень часто порождает двусмысленность при их применении. Это касается терминов демократия и демократичность. Марксистский коммунизм в своих основных работах является критикой и отрицанием демократии; но с другой стороны коммунисты часто защищают применение демократии и демократический характер в пролетарских органах: в государственной системе рабочих советов, в профсоюзах, в партии. В этом, конечно, нет никакого противоречия, и ничего нельзя противопоставить использованию дилеммы: буржуазная демократия или пролетарская демократия, как совершенного эквивалента дилеммы: буржуазная демократия или пролетарская диктатура.

Марксистская критика постулатов буржуазной демократии фактически основывается на определении характеристик современного общества, разделённого на классы, и демонстрирует теоретическую непоследовательность и практическую обманчивость системы, которая хотела бы примирить политическое равенство с разделением общества на социальные классы в соответствии с природой производительной системы.

Политические свобода и равенство, которые заключаются согласно либеральной теории в избирательном праве имеют смысл только на материальной основе, в которой нет фундаментального экономического неравенства: вот почему мы, коммунисты, принимаем её использование в классовых органах пролетариата, механизмам которых мы согласны придать демократический характер.

Даже если, чтобы не плодить двусмысленности и избежать валоризации этой концепции, которую мы с такими трудами стремимся разрушить, но которая так богата оттенками значений, мы захотим избежать использования двух различных терминов в этих двух случаях, тем не менее, имеет смысл заглянуть внутрь самого демократического принципа в целом, даже когда он применяется к классово однородным органам. Всё это делается, для того чтобы, пока мы стараемся уничтожить нашей критикой обманчивое и необоснованное содержание “либеральных” теорий, не подвергаться риску признать вместо этого демократический принцип как “категорию”, которая смогла бы фигурировать априорно в качестве элемента абсолютной истины и справедливости, подобно незваному гостю в деле построения нашей доктрины.

* * *

Подобно тому, как ошибка в доктрине всегда находится потом в основе ошибочной политической тактики, или, если угодно, является её переводом на язык нашего коллективного критического сознания, так вся губительная политика и тактика социал-демократии заключается в том принципиально ошибочном предположении, что социализм наследует значительную часть содержания либеральной доктрины, утверждавшейся против старых политических доктрин на духовной основе. На самом деле, наоборот, в своих первых формулировках, марксистский социализм как раз уничтожает, а не перенимает для совершенствования, всё критической здание, возведённое демократическим либерализмом против аристократии и абсолютной монархии старого режима. Разумеется, он уничтожает его не для того – подчеркнём это сразу, чтобы прояснить наши ориентиры – чтобы помочь выжить духовным или идеалистическим доктринам в борьбе против вольтерьянского материализма буржуазных революционеров, но для того чтобы продемонстрировать как в реальности теоретики последнего, с их политической философией “Энциклопедии”, всего лишь заблуждались по поводу того, что они якобы вышли из тумана метафизики, применяемой к социологии и политике и из идеалистического нонсенса, что вместе со своими предшественниками они должны были быть подвергнуты по-настоящему реалистичной критике социальных и исторических феноменов, созданной историческим материализмом Маркса.

Теоретически важно также продемонстрировать, как для того чтобы углубить разрыв между социализмом и буржуазной демократией, для того чтобы вновь придать доктрине пролетарской революции её мощное революционное содержание, утраченное из-за прелюбодеяний развратников с буржуазной демократией, совсем не нужно основываться на ревизии принципов в идеалистическом или нео-идеалистическом ключе, нужно просто вернуться к позиции занятой основателями марксизма по отношению ко лжи доктрин либерализма и материалистической буржуазной философии.

Для того чтобы не отвлекаться от нашего аргумента, мы покажем, что социалистическая критика демократии была во многом критикой демократической критики старых политических философий, критикой их притворного противостояния, демонстрацией их теоретического сходства, а так же того факта, что пролетариату практически нечему было радоваться при переходе общественной власти от феодальной, монархической или религиозной знати, в руки молодой торговой и промышленной буржуазии. Она также стала теоретической демонстрацией того, что новая буржуазная философия на деле не победила старые ошибки деспотических режимов, но породила лишь новые софизмы, что в конкретной сфере соответствовало отрицанию, заключавшемуся в возникающем подрывном движении пролетариата, утверждения буржуазии о том, что она всегда систематизировала администрацию общества на пацифистских и вечно усовершенствуемых основах, благодаря избирательному праву и парламентаризму.

В то время как старые политические доктрины, основанные на духовных концепциях или напрямую на религиозном откровении, претендовали на то, что сверхъестественные силы, управляющие сознанием и волей людей, дали некоторым индивидам, семьям, кастам задание управлять коллективной жизнью, подарив им в качестве божественного дара драгоценное право "власти", демократическая философия, которая параллельно утверждалась в буржуазных революциях противопоставила этим утверждениям прокламации морального, политического, юридического равенства всех граждан, знати, духовенства и плебеев, и решила передать "суверенитет" от узкого кастового или династического круга универсальному политическому обсуждению на основе выборов, на которых большинство граждан избирает своей волей правителей государства.

Молний, которые попы всех религий и философы духовных учений бросали против этой концепции недостаточно, для того чтобы принять её как окончательную победу истины против обскурантистских заблуждений, даже если долгое время "рационализм" этой политической философии казался последним словом социальной науки как политического искусства и приобрел солидарность многих т.н. социалистов. Утверждение, что время "привилегий" ушло с тех пор как была создана основа формации избирающего большинства, как вершины социальной иерархии, не может выстоять перед марксистской критикой, которая бросает совсем иной свет на природу социальных феноменов, и может показаться соблазнительным логическим построением, только если отталкиваться от той гипотезы, что голосование или высказывание мнений и мыслей каждого избирателя обладает одинаковым весом в их делегировании администраторам коллективных дел. Следующее рассуждение показывает насколько мало реалистична и "материалистична" эта концепция: согласно ей каждый человек является совершенным "единством", состоящим из многих единств, потенциально равных друг другу, и вместо того чтобы оценивать этого индивида в его отношении к тысячам условий его жизни, или же его отношений с другими людьми, она теоретизирует о нём с точки зрения "суверенитета". Это всё равно, что располагать сознание человека вне конкретных фактов, определяющих его среду обитания, мыслить его как искру, зажжённую в каждом организме, здоровом или больном, подверженном мучениям или гармонично удовлетворённом в своих потребностях, в равной мере распределённую среди всех неким неопределённым источником жизни. Этот последний не порождает монарха, но даёт каждому равные возможности выбирать себе его. Предпосылка, на которой, несмотря на свой упорный рационализм, зиждется демократическая теория, не отличается в своей метафизической незрелости от "свободного суждения", по которому потусторонний католический закон прощает или проклинает. Теоретическая демократия, находясь вне времени и исторической последовательности, не меньше грешит спиритуализмом, чем философии откровения о власти или божественного права монархов.

Тот, кто захотел бы проследить внимательно за этой конфронтацией, должен помнить, что политическая доктрина демократии существовала за много веков до декларации прав человека и гражданина и до великой революции, и что её мыслители находились полностью на почве идеализма и метафизической философии, в остальном же великая революция разрушила алтари христианского бога во имя Разума, но даже из него создала себе божество.

Эта метафизическая предпосылка, несовместимая с характером марксистской критики принадлежит не только построениям буржуазного либерализма, но всем конституционным доктринам и проектам создания общества на основе “добродетели” “присущей” данным схемам социальных и государственных отношений. Выстраивая свою доктрину в истории, марксизм фактически уничтожал заодно и средневековый идеализм, и буржуазный либерализм, и утопический социализм.

* * *

Этим произвольным фантазиям на тему социальных конституций, аристократических, или демократических, авторитарных или либеральных, которым в своих ошибках тождественна анархистская теория об обществе без иерархии и без делегирования власти, критический коммунизм противопоставил гораздо более обоснованное изучение природы социальных отношений и их причин, в сложном эволюционном развитии, которое они представляют в течение долгого курса человеческой истории, внимательный анализ характера этих отношений в настоящую капиталистическую эпоху, и серию продуманных гипотез об их окончательной эволюции, к которой теперь добавляется огромный теоретический и практический вклад российской пролетарской революции.

Было бы поверхностным излагать здесь известные концепции экономического детерминизма и аргументы, демонстрирующие его обоснованность в интерпретации исторических фактов и социального механизма. Любой априоризм консерваторов или утопистов уничтожается представлением факторов производства и экономики, а также отношений между классами, происходящими из них, позволяя перейти к научному изложению фактов различного порядка, из которых состоят юридические, политические, военные, религиозные, культурные проявления социальной жизни.

Ограничимся тем, что проследим вкратце историческую эволюцию способов социальной организации людей, не только в государстве, как в абстрактной фигуре объединённого коллектива всех индивидов, но и в различных органах, сформированных отношениями между отдельными личностями.

В основе интерпретации любой социальной иерархии, обширной или ограниченной, находятся отношения между различными индивидами, а, в основе этих отношений, находится разделение между последними.

В начале мы можем представить себе без серьёзных ошибок существование абсолютно неорганизованной формы жизни человеческого вида. Ограниченное количество индивидов позволяло ему жить дарами природы, не применяя к ним искусство или труд, и каждый мог таким образом обходиться без своих ближних, для того чтобы жить. Не существовало иных отношений кроме тех, что присущи всем остальным видам, отношений воспроизводства, но в случае человеческого вида – и не только его – их достаточно, для того чтобы построить систему отношений и последующую иерархию, в семье. Последняя может основываться на полигамии, полиандрии, моногамии; здесь не подходящий случай заниматься подобным анализом, но она представляет собой эмбрион коллективной жизни, организованной на разделении функций, в соответствии с прямыми последствиями физиологических факторов, которые подразумевают, что пока мать помогает потомству и кормит его, отец посвящает себя охоте, добыванию, защите от внешних врагов и т.д.

Как на заключительных стадиях развития производства и экономики, так и на этом, первоначальном этапе, во время их почти полного отсутствия, бесполезно застревать на абстрактном различении между единством индивида и единством общества. Единство индивида обладает смыслом с биологической точки зрения, несомненно, но лишь метафизические разработки делают из него фундамент для социальных построек, потому что с социальной точки зрения не все единицы обладают одной и той же ценностью и коллектив возникает только из отношений и расстановок сил, при которых роль и деятельность являются не индивидуальной, а коллективной функцией, из многочисленных влияний социальной среды. Даже в элементарном случае неорганизованного общества, или не-общества, одной лишь физиологической основы, которая даёт нам организацию семьи, достаточно, для того чтобы разрушить надуманную идею об индивиде, как о неделимом целом (в буквальном смысле слова), которое якобы может объединяться с другими подобными неделимыми единицами, сохраняющими между собой свои различия и, в определённом смысле, своё равенство. Единого общества так же, очевидно, не существует, потому что отношения между людьми, даже в чётком смысле единого существования, крайне ограниченны и сводятся к кругу семьи или клана. Мы можем заранее сделать явный вывод, что "единое общество" никогда не существовало и, возможно, никогда не будет существовать, если только не в виде "ограничения", к которому можно прогрессивно приближаться, преодолевая пределы классов и государств.

Единство индивида можно рассматривать как элемент дедукции и социальных построений, или, если угодно отрицания этого общества, только отталкиваясь от той нереальной предпосылки, согласно которой по сути даже самые современные формулировки являются лишь очередным воспроизведением концепций религиозного откровения, творения и независимости духовной жизни от фактов естественной и органической жизни. Каждому индивиду творящее божество или же единая сила, управляющая судьбами мира, дала этот элементарный дар, который делает из него автономную, хорошо определённую, сознательную, обладающую волей и ответственностью молекулу социального агрегата, вне зависимости от случайностей физического влияния окружающей среды: эта религиозная и идеалистическая концепция лишь поверхностно видоизменяется при зарождении идей демократического либерализма или либертарного индивидуализма: душа, как искра, зажженная Высшим существом, субъективный суверенитет каждого избирателя, или неограниченная автономия гражданина в обществе без законов, всё это философемы, грешащие одним и тем же инфантилизмом перед решительной критикой, будь это "материализм" первых либеральных буржуа или анархистов.

Эта концепция обладает своим эквивалентом в равно идеалистическом предположении о совершенном социальном единстве, о социальном монизме, построенном на основе божественной воли, управляющей жизнью нашего вида. Возвращаясь к первобытному состоянию социальной жизни, которое мы рассматривали, дойдя до семейной организации, мы можем сделать вывод о том, что можно обойтись без метафизических гипотез о единстве индивида и общества при рассмотрении жизни вида и её эволюционного процесса: вместо этого мы можем позитивно утверждать, что один тип организованного коллектива на единой основе всё-таки существует, и это семья. Мы не собираемся возводить этот тип в перманентную величину или, тем более, идеализировать его как образцовую форму социального сожительства, как это происходит с концепцией индивида в анархизме или в абсолютной монархии; мы лишь констатируем существование этой первобытной единицы человеческой организации, за которой последуют другие, причём сама она так же будет видоизменяться в своих различных аспектах, становясь конститутивным элементом других коллективных органов, или же исчезнет в наиболее продвинутых социальных формах, как это можно предположить. Мы не считаем, что быть за или против семьи это принципиальный вопрос, так же как быть, например, за или против государства: нам интересно понять насколько возможен смысл эволюции этих типов человеческой организации и, задаваться вопросом исчезнут ли они когда-либо вполне объективно, потому что наш менталитет не позволяет нам думать о них как чём-то о священном и неизменном, либо же как о чём-то вредном и подлежащим уничтожению: это был бы консерватизм или консерватизм, вывернутый наизнанку (или же отрицание любой формы организации и социальной иерархии), она оба одинаково слабы с критической точки зрения и одинаково стерильны с точки зрения результатов.

Вне традиционного противопоставления категорий: индивид или общество, мы в нашем изучении человеческой истории следуем за формированием и эволюцией других единиц, или организованных человеческих коллективов; ограниченные или крупные группировки людей, основанные на разделении функций и иерархии, которые представляются главными факторами и действующими лицами социальной жизни. Эти единицы можно сравнивать в каком-то смысле с органическими единицами, с живыми организмами, чьи клетки, с их различными функциями и ценностью – это люди или элементарные группы людей; но это несовершенная аналогия, потому что в то время как живой организм обладает определёнными ограничениями, периодом биологического развития и смерти, в то время как организованные социальные единицы не закрыты чёткими ограничениями и постоянно обновляются, переплетаясь между собой, разлагаясь и вновь возрождаясь в одно и то же время. Мы должны продемонстрировать, почему мы собственно и остановились на первом и очевидном примере семейной единицы, что то, что если эти единицы, очевидно, состоят из индивидов, и что если сам их состав варьируется, они, тем не менее, действуют как органическое и интегральное "целое", и их разделение на единицы-индивидов обладает лишь мифологической и нереальной ценностью. Элемент семьи обладает единой жизнью, которая зависит не от количества своих единиц, но от сети их взаимоотношений, как, если выразиться банально, не обладают одинаковой ценностью семья, состоящая из главы семьи, его жён и немощных стариков и семья, в которой помимо главы есть также молодые, энергичные сыновья.

От этой первой формы организованного единства индивидов, которой является семья, представляющая собой первые разделения функций и первые иерархии и формы власти, как управления деятельностью индивидов, в ходе эволюции происходит переход к бесконечному количеству других форм организации, всё более сложных и больших. Причина для этого усложнения находится в усложнении социальных отношений и иерархий, порождённом растущей дифференциацией, строго определяемой производительными системами, которые искусство и наука дают человеческой деятельности при выработке растущего количества продуктов (в наиболее широком смысле слова), готовых удовлетворить потребности более многочисленных и развитых человеческих обществ и высших форм жизни. Основа анализа процесса формирования и видоизменения различных человеческих организаций и игры их взаимоотношений в обществе, должна заключаться в концепции развития производительной техники и экономических отношений, возникающих между индивидами в различных функциях, как этого требует производительный механизм. Формирование и эволюция династий, каст, армий, государств, империй, корпораций, партий можно и должно отслеживать, отталкиваясь от этих и подобных элементов. Можно полагать, что кульминацией этого сложного развития будет форма организованного единства, совпадающая с ограничениями человечества, реализующая рациональное распределение функций между всеми людьми, и можно спорить о том какой смысл и какие ограничения будут при подобной высшей форме человеческого общежития у иерархической системы коллективного управления.

* * *

Поскольку для нас важно перейти к изучению тех единых органов, чьи внутренние отношения между собой основаны на том, что сейчас принято называть "демократическим принципом", мы проведём упрощающее разделение между организованными коллективами, получающими свою иерархию извне, и организованными коллективами, формиру